Spis treści

В статье рассмотрены устойчивые сравнения в гендерном аспекте. Исследуется постулируемый многими исследователями фразеологический маскулиноцентризм. Анализ проведен на материале украинского, русского, белорусского, польского и болгарского языков. Выявлены наиболее гендерно маркированные фразеосферы.

In the article stable comparisons are examined from the gender perspective. The phraseological masculinity centrism postulated by many researchers is studied. The analysis is carried out on the basis of Ukrainian, Russian, Belarusian, Polish and Bulgarian languages. Most gender-coded phraseological areas are identified.

Современная наука, в частности лингвистика, уделяет пристальное внимание проблеме гендера1. В лингвистических изысканиях постулируется маскулиноцентричность (андроцентричность) языкового образа мира в общем2 и фразеологических систем в частности3. Исследователи утверждают, что: «Вторичный статус женщины в обществе является одной из бесспорных универсалий, общекультурным (pan-cultural) фактом. Однако в пределах этого общего факта некоторые определяемые культурой взгляды на женщину и способы символического ее изображения чрезвычайно разнообразны и даже противоречивы»4. П. Экерт и С. Макконел-Джинет отмечают, что «...теоретическая литература часто вовлекает экстремальные положения, делая ударение на власти и мужском влиянии, с одной стороны, на гендерном разделении и отличиях, с другой»5.

По мнению А. Эмировой, предмет фразеологической гендерологии или гендерной фразеологии может составить круг проблем («типы гендерных фразеологических номинаций и предикаций; способы выражения грамматических значений маскулинности и феминности во фразеологии; фразеологическая параметризация мужчин и женщин; гендерно маркированные фразеологические поля; номинации мужчин и женщин, в том числе антропонимы, в составе фразеологизмов как элемент внутренней формы; отражение гендера во фразеографии и др.»)6. В рамках указанных исследований основной оппозицией считается противопоставление мужчина – женщина, где мужчина олицетворяет культуру, а женщина — природу, «мужественность» или «женственность» символа определяют его оценочность7. А. Кирилина одним из проявлений андроцентризма считает то, что существительные женского рода образуются от мужских, а не наоборот; их часто сопровождает негативная оценочность; использование мужского обозначения для референта женщины допустимо и повышает ее статус; номинация мужчины женским обозначением несет негативную оценку8. Гендерную асимметрию видят в том, что существует неполная фразеологическая парадигматичность; скрытая категория рода ограничивает употребление фразеологической единицы9; аксиология мужчин и женщин ассиметрична относительно количества, качества, во фразеологии отражены гендерные стереотипы10. Исследователи обращают внимание на особенности стереотипического взгляда на мир: «Если гендерные стереотипы являются составной частью нашей социолингвистической жизни, они должны быть рассмотрены — не просто в качестве возможных фактов об использовании языка, но в качестве компонентов гендерной идеологии. Наше языковое поведение переплетается с идеологией, и стереотипы не просто «ложь» о языке, но преувеличение с определенной целью. И эта цель является частью того, что создает языковые мотивы»11. Некоторые преувелечения свойственны и части гендерных исследований12, в которых преувеличивается роль как маскулиноцентризма13, так и феминоцентризма14.

Полностью отвергать решающее влияние гендерных стереотипов на процессы вербализации, в частности их прагматику, также было бы переходом на экстремальную позицию. Традиционно исследователи постулируют маскулиноцентризм, хотя обнаружены сферы номинации, где доминирует феминоцентризм. М. Алексеенко считает, что это дает основания говорить о наличии в языке феминоцентризма, хотя и локального15.

Сравнение — очень ценный языковой факт для исследователей, поскольку именно вербализированный результат этой умственной операции – это экспликация, свидетельство о прототипичности того или иного атрибута, принадлежащего концепту. В свою очередь, фразеологизация того или иного атрибута свидетельствует о его стереотипичности. Во фразеологических системах представлено множество единиц, в частности сравнений, касающихся стереотипов маскулинности и феминности.

Отдельно надлежит отметить наличие таких стереотипов, как фразеографический маскулиноцентризм (андроцентризм) и маскулиноцентризм (андроцентризм), свойственный большинству ассоциативных экспериментов (в качестве стимулов используются, в частности, прилагательные преимущественно мужского рода). «Андроцентризм исследователя часто совпадает и усиливается андроцентризмом исследуемого общества, следовательно женское видение проявляется дважды репрессированным»16. Фразеографический маскулиноцентризм заключается в том, что в словаре фиксируются, в первую очередь это касается устойчивых атрибутивных сравнений, единицы в мужском роде: укр. дурний як курка (ССНП)17, хотя в рассмотренных контекстах нет ни одного такого употребления18.

Категория рода накладывает лишь частичные ограничения на употребление единицы. В этом случае необходимо учитывать прагматические намерения говорящего. Концепты Женщина и Мужчина представлены тысячами наименований, поэтому обратимся лишь к анализу компаративной составляющей – к фразеологизациям, основанным на сравнении.

Известно, что стабилизируются сравнения, вербализирующие значимые атрибуты, которые в той или иной степени выходят за пределы представлений лингвосообществ о норме, в первую очередь это касается концептосферы Человек. Кроме того, отличается и репертуар феминных и маскулинных атрибутов, вербализованных устойчивыми сравнениями, что обусловлено физиологическими различиями, существованием стереотипических представлений о мужчине и женщине, об их гендерных ролях. Не вызывает сомнения тот факт, что роль матрицы выполняют противопоставления, имеющие стойкую ассоциативную связь с мужским и женским: сильный – слабый; умный – глупый; независимый – зависимый и др. В силу этих противопоставлений логично предположить, что прототипический атрибут, приписываемый одному из полов, но используемый по отношению к противоположному, будет приобретать в большинстве случаев негативную окраску: «Он (Фальстаф. – Е. Л.) слаб как баба. Ему нужно крепкое испанское вино (the sack), жирный обед и деньги для своих любовниц...» (А. Пушкин); «Ты, Мирка, слаб и глуп, как баба» (ИМ); «тупой как женщина / уж тогда бы говорил: тупой как баба. - лучше звучит» (ИМ).

Сомнительным представляется тот факт, что использование устойчивого сравнения, образованного на основе актуализации атрибута, приписываемого существу мужского/женского рода, и использованного относительно существа противоположного пола всегда приобретает какую-то выразительную дополнительную оценочность: русск. «Киркоров глуп, как курица, вот и остался ни с чем, возомнив себя ИЗБРАННЫМ» (ИМ); «Тот человек, который предпочитает внешний вид качеству / безнадежно глуп как курица» (ИМ) — ср. «Вот еще тоже тип! Этот старый барсук хочет жениться! Глуп, как тетерев!» (А. Чехов, НКРЯ); «Не надо на меня обижаться по пустякам, я просто ещё молодой и глупый, как тетерев» (ИМ).

Гендерные маркеры могут касаться различных уровней — концептуального (содержимое) и вербального (эксплицитная категория рода). Носители языка актуализируют такое прототипическое представление в ряде вербализаций19. Эксплицитность категории рода, действительно, релевантна в выборе прототипического референта для определенного признака. Интересным в этом случае представляется то, что не происходит замены: ласковая как отец, поскольку для прототипа отца это признак периферический по сравнению с прототипом матери.

Кроме того, гендерномаркованны в пределах этнических/мифологических представлений растения, выполняющие функцию символизации в различных текстах культуры. Однако это утверждение нельзя распространять абсолютно на все явления. Наблюдения над употреблением устойчивых сравнений подтверждают тот факт, что, например, прототипический референт тополь используется, как для женщин, так и для мужчин, причем, как в речи мужчин, так и женщин. Хотя тополь — это определенно женский символ, подобно как дуб — мужской, гендерная маркированность может определять оценочность сравнения только в том случае, если эксплицированный признак выходит за рамки стереотипа женщины/мужчины. Приведем лишь примеры контекстуальных употреблений, которые свидетельствуют о возможности нейтрализации грамматического рода: укр. «Там лежав юнак, стрункий як тополя...» (А. Ирасек); «Іванко був мій одноліток – високий, стрункий, як тополя...» (ИМ) — русск. стройный(ая) как тополь (Ог: 682); «Изящна, стройна, как тополь, молода, невинна, чиста и пламенна, как летняя заря!» (А. Чехов, НКРЯ) — бел. «Малады, зграбны, як таполя, нашто яму...» (В. Короткевич); «Мой Васіль быў хлопец відны, прыгожы: высокі, чарнабровы, стройны як таполя» (ИМ) — пол. smukły jak topola (SP); «Wnet drzwi otworzyły się i ukazał się w nich pan Andrzej, rosły, smukły jak topola» (Г. Сенкевич); wysmukły jak topola (NKPP); «Łaba rzeczywiście był urodziwy: wysmukły jak topola, zwinny jak wiewiórka» (Е. Косинский). Например, в «Национальном корпусе русского языка» зафиксировано 7 примеров употребления единицы стройный(ая) как тополь, среди которых 3 — в м. р., а 4 — в ж. р. Напротив прототипическое представление о дубе практически не применяется для вербализации атрибутов, принадлежащих существам женского рода (пол. «Baba z nie wielka jak dąb!» (ИМ); «Do tego wielka jak dąb, kobieta powinna być delikatna i subtelna...» (ИМ); «Zdrowa, wielka jak dąb Wiktoria» (ИМ)): из 20 контекстов, представленных в НКРЯ, лишь одно употребление касается женщины: русск. «<...> и, наконец, обо мне: поэте и женщине, одной, одной, одной ― как дуб ― как волк ― как Бог ― среди всяческих чум Москвы 19-го года» (М. Цветаева, НКРЯ); 2 неодухотворен­ных предметов женского рода, 1 – общее сравнение: «Деды и бабки по отцу и матери жили подолгу, были по словам б-ного «как дубы»» (В. Гиляровский, НКРЯ).

Однако гендерное маркирование оказывается не столь существенным, как можно было бы предположить. Так, например, компаративная вербализация атрибута богатый (русск. уст. богатый(ая) как жид (Ог); «Богата как жид, может сразу пять тысяч выдать, а и рублевым закладом не брезгает» (Ф. Достоевский, НКРЯ); инд.-авт. «По сравнению с советским газетчиком проститутка вольна, как Ариэль, и богата, как министр госкомимущества» (М. Веллер, НКРЯ); инд.-авт. «Другое дело / есть у меня возможность / или нет возможности стать такой богатой / как Ходорковский...» ([Беседа с социологом на общественно-политические темы, Москва (2004.03.16) // ФОМ], НКРЯ)) в терминах прототипических представлений о людях, по отношению к которым категория рода является релевантной в первую очередь, свидетельствует о нейтрализации гендера. Это же касается и давних архитипических представлений20.

В рамках артефактных символов влияния категории рода практически нет (категория нерелевантна для этой концетосферы)21. Гендерную дифференциацию в выборе прототипических референтов наблюдаем чаще в пределах зооморфной символики, так как категория рода для животных – реальный признак. Существует достаточно большое количество примеров, которые свидетельствуют о том, что не всегда реальный пол обусловливает ассоциирование с прототипом того же грамматического рода22. Гендерномаркованными преимущественно оказываются сравнения, в составе которых присутствует имя прототипического референта – человека, литературного персонажа, мифонима. Однако и в этом случае возможно нивелирование гендерного признака: русск. «Вот и хожу глухая, как Бетховен, с той лишь разницей, что он был гений...» (ИМ);«<...>нехочетонажитьглухой, какБетховен...» (А. Матвеева, НКРЯ) — пол. «Opuszczonaprzeznajbliższych, tkwiwmaraźmieidepresji, głuchajakBeethoven, ślepajakHomer, czekanaGodota» (ИМ).

Достаточно уверенно можно утверждать, что степень проявления маскулиноцентризма разная в разных языковых картинах мира, однако ей свойственна динамика. М. Фляйшер на основе серии экспериментов пришел к выводу, что коллективным символам свойственна «динамическая стабильность»: «Коллективные символы оказываются, с одной стороны, очень стабильными единицами системы культуры и в то же время, с другой стороны, выявляют определенную вариабельность (модификабельность или фенотипную пластичность) или динамику…»23.

Анализ текстов свидетельствует о том, что, например, в польском языке маскулиноцентричность значительно нивелирована для ряда признаков, другими словами, можно говорить о меньшей значимости этого признака в современном дискурсе: пол. «Wolną jak orzeł, niebezpieczną niczym lew, sprytną jak lis i mądrą zarazem. Czymże jest kobieta biegnąca po ścieżce życia? Sobą» (ИМ); трансф. «Czuję się wreszcie wolna jak orzełbielik albo inny skrzydlaty» (ИМ). Хотя аналогичные единичные употребления представлены и в украинском языке: «Але ж сміх! Людський сміх! Сміх вільних людей. I вона серед них. Вільна, як сокіл. Назавжди!»(П. Загребельный).

В языковом сознании современных носителей языка в некоторой степени утрачено или не актуализировано представление об антропоморфичности ветра. Вероятно, именно поэтому сравнения с компонентом ветер вербализируют атрибут свободный более симметрично по гендерному признаку24.

Проанализировав компаративную вербализацию признаков в русском, белорусском, болгарском, польском и украинском языках (источниками материала послужили имеющиеся фразеологические словари, в частности словари устойчивых сравнений, Национальный корпус русского языка, тексты художественной и публицистической литературы (на бумажных и электронных носителях), а также такой специфический вид письменной разговорной речи, как общение в интернете (форумы, чаты и др.), диалектный и субстандартный материал) с точки зрения гендероцентрических стремлений говорящих, можно утверждать о наличии равновесия. Кроме того, компаративные составляющие языковых картин мира демонстрируют определенную динамику. Отчетливое деление на женские и мужские символы наблюдается в определенных текстах культуры, в частности в этом убеждает «этнический» материал (мифологические представления, обряды и др.). В современных текстах наблюдается стремление к установлению гендерного паритета. Символы, ранее имевшие достаточно четкую соотнесенность с полом, утрачивают ее, происходит процесс гендерной нейтрализации.

Нужно отметить, что перечень фразеологических атрибутов того или иного объекта может не совпадать с перечнем его же атрибутов, эксплицируемых на основе других текстов культуры. Кроме того, данные, зафиксированные в словарях сравнений и полученные во время психолингвистических экспериментов, не отображают всего многообразия сравнительных стратегий, используемых носителями языка. Информация, извлечённая из большого массива текстов (корпусов и текстов, размещенных в Интернете), подтверждает эти выводы. Сравнительные стратегии демонстрируют незначительную динамику прототипических представлений. Экзотические прототипы могут переходить в разряд привычных для носителей языка, увеличивая при этом количество ядерных атрибутов. Объект действительности в зависимости от контекста (фона) получает определенные атрибуты, на основе которых устанавливается связь с соответствующими категориями. Прототип символа и прототип, символизированный в ментальном пространстве, не находятся на расстоянии одного звена или, другими словами, одной когнитивной процедуры (особенно когда идет речь о метафоре). Символическая асимметрия языковых картин мира обусловлена преимущественно несовпадением прототипических представлений, развившихся под воздействием различных культурных факторов. Исследование устойчивых сравнений свидетельствует о том, что существует несколько прототипических референтов для определенного признака. Результаты контекстуального анализа устойчивых сравнений убеждают, насколько важно учитывать, какая именно концептосфера вербализируется, каким является коммуникативное намерение говорящего. Фразеологизация одного и того же концепта происходит в терминах нескольких концептов (или даже концептосфер), собственно поэтому на вербальном уровне имеется, по крайней мере, несколько символов, относящихся к этому концепту. Особенно наглядно существование разных способов вербализации демонстрируют именно сравнительные стратегии, обнаруживая концепты, типично, регулярно взаимодействующие в определенной языковой картине мира.